Книга Песня для Девы-Осени, страница 44 – Елена Абрамкина

— Гришук! Где ты, милый? Почему не отзываешься? Холодно мне одной в лесу, боязно в темном!

И так жалобно зовет, причитает, что не выдержал Гришук, вскочил.

— Ясна! Ясночка! Зорька моя! Здесь я, за тобой пришел!

Вздохнул кто-то тяжело в темноте на краю поляны, заплакал горько и прочь пошел. Кинулся Гришук следом, бежит по лесу темному, в сугробах увязает, за ветки зацепляется, зовет жену, да слышит только, как плачет кто-то и все дальше уходит. Долго бежал Гришук, долго звал, да все тише шаги становились, а после и вовсе смолкли.

— Ясночка! Милая! Где же ты?! – крикнул Гришук, но в ответ только шапка снежная с дерева ему на голову бухнулась, и совсем все смолкло: ни шагов торопливых, ни плача горького, молчит лес густой, в дрему погружен.

«Никак почудилось? – удивился Гришук. – Никак леший меня водит? И чего ему зимой неймется?»

Остановился, едва дух переводит, оглядывается: в самую чащу забежал, темно кругом, неба над головой и того не видать, откуда пришел – неведомо.

«Утра дождусь, – решил Гришук, – там по своим же следам и выйду к поляне».

Присел на пенек, задумался, задремал почти, да вдруг опять Ясночка его зовет:

— Гришук! Любимый мой! Ты ли вслед за мной по лесу пробираешься?

Вскочил гусляр, на голос бросился.

— Я это, Ясночка, я! Подожди, милая, не беги, темень такая, что не вижу ничего вокруг!

Смолк голос, остановился Гришук, куда идти – не знает. Зовет милую, да только эхо откликается.

«Точно леший куражится! – рассердился Гришук. – Заведет в глушь, там и шею сломать недолго».

Только сердце нет-нет да и стукнет беспокойно: вдруг и правда Ясночка его кличет? Едва решил присесть – снова слышит:

— Озябла я тебя дожидаться, Гришук! Где же ты?

Уже тише пошел Гришук, ногой дорогу сперва проверит, потом ступает, а голос зовет, надрывается, слезами заливается. Не выдержало сердце, снова бегом бросился Гришук да едва на ветку торчащую не налетел. Остановился, призадумался: «Была бы то Ясна, стала бы она от меня по лесу убегать? Уж она-то уразумела бы, что стоять надобно да звать громко, коли заблудилась. Да и не заблудится она в лесу, чай, не простая девка-то».

Сел, шапку на самые уши натянул да решил до свету с места уж не трогаться. Только голос не унимается, точно под шапку пролезает, тихий да печальный:

— Видно, не любишь ты меня, Гришук, коли одну в лесу бросить решил злым волкам на съедение. Насилу убежала я из терема Морозова, да, гляжу, не рад ты мне. Придется мне к Морозу воротиться, бог даст, прибьет он меня в гневе, хоть не буду век мучиться.

Бросились шаги прочь, заскрипели сучья тонкие, вдруг шорох громкий раздался, и криком испуганным лес наполнился. Сбросил Гришук шапку, кинулся милую свою выручать, да и двух шагов не ступил: затрещали под ногами сухие ветки, и провалился гусляр в овраг глубокий.

В себя пришел, чувствует – умывает его кто-то да шепчет ласково. Открыл глаза, а над ним снова Матушка-земля склонилась, головой качает.

— Ну куда же ты, Гришук, по ночи-то кинулся? Не ровен час, расшибся бы, да я вовремя подхватила.

Сел Гришук, водицей волшебной умылся и рассказал матушке, как водил его по лесу голос Ясночкин да в самую глушь завел.

— То не Ясна тебя звала, а Вьюжана, Морозова прислужница, – сказала Мать-земля, – голосом чужим стонать она большая мастерица. Будет впредь зазывать, ты листочек мой к уху приложи да через него и слушай, кто зовет тебя.