Книга Неисправная Анна. Книга 2, страница 176 – Тата Алатова

Они идут мимо фронтов и арок в сторону Вознесенского проспекта, и блеск роскошных магазинов нестерпим. Он будто издевается над Анной, освещая ее всю, со всеми жалкими нелепости ее бытия.

— Нет, — отвечает она подавленно. — Жалобы от матери мы не боимся. Мы боимся жалобы от Изюмова.

— А этот тут каким боком?

— Я отдала цацки Софьи ему.

Архаров молчит так долго, что она успевает окончательно поникнуть. Бредет, запинаясь нога за ногу и едва успевая огибать многочисленных прохожих. Тут так людно, будто святки уже начались.

— Он не обидел тебя? — наконец спрашивает Архаров.

— Попробовал бы… Я же с Василием заявилась.

— Одной премией я с ним не рассчитаюсь, — хмыкает он. — Изюмов не станет устраивать неприятностей, тут можно не беспокоиться. За ним всë же приглядывают… Давай поужинаем вместе?

Она останавливается, смотрит на него едва не с обидой. Полдня терзаться, чтобы получить приглашение на ужин? Да какой в этом смысл?

— А как же… Ты что же… даже ругаться не будешь?

Он растерянно взирает на нее в ответ, а потом неловко признает:

— Видимо, пора признать, что я выстрелил в ногу самому себе.

— Что? — не понимает Анна и отходит чуть в сторону, к перилам, чтобы не мешать суетливым прохожим. Они стоят под самым фонарем у начала Синего моста, и только Исаакий нависает впереди угрожающей темной громадиной.

Архаров делает шаг следом за ней, как привязанный, и излишне внимательно разглядывает шумную ватагу кадетов, устроивших катания на коньках по замерзшей Мойке.

— Аня, я тебе и начальник, и надзиратель, и любовник, — говорит он хмуро, — и не всегда успеваю переметнуться между этими ипостасями. Кого ты ждала сегодня? Того, кто подогреет твое чувство вины и пропишет строгий выговор? Так тебе было бы проще с собой примириться?

Она молчит, пораженная этими словами. Неужели с ней и вправду так трудно? Она утомила его?

— Твои отношения с собственным прошлым — это смертельные топи, которые могут утянуть нас обоих, — продолжает он размеренно. — Кто-то из нас должен оставаться на берегу, чтобы вовремя выдернуть тебя вверх. Я не буду спрашивать, что привело тебя к Изюмову, могу себе представить. Не буду спрашивать, почему ты решила рискнуть своим положением ради драгоценностей, от которых избавилась сей же час. Всë, что я могу сделать, — это подготовить к утру документы для Орлова и молиться, чтобы ничто не помешало ему их подписать… Тогда твое положение станет надежнее, и мне не придется бояться за каждый твой неосторожный шаг. Впрочем, это добавит мне новых страхов — кто знает, как ты распорядишься своей свободой?

— Начальник, надзиратель, любовник, — повторяет она, поскольку разобрала только это. — Что же из этого мучительнее?

Он коротко мотает головой — не то.

— Порой я задаюсь вопросом: знай я заранее, что полюблю тебя, вел бы себя иначе? И каждый раз прихожу к выводу, что нет. Невозможно быть добрее к человеку, который ненавидит тебя так отчаянно. Ты была готова разнести всë вокруг, и дай я слабину, всë могло закончиться дурно. Может, и обошлось бы, но готов ли я был рисковать? Много денег давать тебе было опасно, ты ведь могла просто раствориться на улицах Петербурга, наплевав на всë. Пристроить тебя к приличной вдове, как Медникова, я не решился — а вдруг бы ты обокрала ее? Общежитие, служба и несколько рублей — вот и весь твой первоначальный капитал, Аня. Признаю, ты превосходно распорядилась всем, что получила.