Книга Попаданка в 1812: Выжить и выстоять, страница 1 – Лилия Орланд

Я попала в прошлое, в 1812 год. Самый разгар войны с Наполеоном. Моё имение разорено солдатами французской армии. Я с горсткой крестьян вынуждена скрываться в лесу, чтобы выжить, выстоять и вернуть себе родную землю.

Посвящается Тиме,

очень-очень хорошему мальчику,

с которым вместе мы писали эту книгу

Глава 1

— Помрёт она. Точно тебе говорю.

— Не каркай, Спиридоновна.

— Каркай, не каркай, пустое всё… Ты глянь, как личико ейное распанахали. А така хорошенька барышня была.

— Выкарабкается. Она сильная.

— А коли нет? Говорю тебе, Лукея, уходить надо!

— Воды лучше чистой принеси. И потише там. А ну как вернутся.

Голоса жужжали, то поднимаясь в верхний регистр, то опускаясь до басов. Басила та, кого называли Лукеей. Писклявая Спиридоновна вызывала головную боль. Но едва она замолкла, я поняла, что дело не в ней.

Моя голова пылала болью. Особенно левая сторона лица, от носа до уха. Я никогда не испытывала ничего подобного. Даже когда наступила на гвоздь в детстве.

Вдохнула, и лицо обожгло новой порцией боли. Я захныкала, обиженная такой несправедливостью.

— Тише-тише, барышня, – раздался голос Лукеи совсем рядом. – Сейчас Грипка водицы свежей принесёт. Сразу полегчает.

Кто такая Грипка и почему полегчает от водицы, я не поняла. Это был бессмысленный набор слов. Вообще всё происходящее не имело смысла, а значит, я сплю. Только во сне могут происходить лишённые логики события.

И я бы спала дальше, если б не эта боль. Она впилась в лицо хищным зверем. Грызла. Рвала. Терзала.

— Ну где тебя носит, Спиридоновна?! Худо ей, не видишь? – в голосе Лукеи слышалась паника.

— Бегу ужо, – Спиридоновна запыхалась, словно и правда бежала.

Затем раздался звук воды, разбивающейся о землю. И моего горящего лица коснулась блаженная прохлада. Я протяжно выдохнула, чувствуя, как угасает пламя и уходит боль.

— Помирает она, – всхлипнула Спиридоновна.

— Да помолчи ты! – прикрикнула на неё Лукея.

И тут я открыла глаза.

В помещении, где я находилась, царил полумрак. Пахло животными и соломой. Свет поступал из распахнутой настежь двери, а ещё оттуда тянуло дымом костра.

— Это тоже сон? – поинтересовалась вслух.

— Очнулась! – воскликнула Лукея. – Жива наша барышня!

— Счастье-то какое! – Спиридоновна всхлипнула.

Обе женщины склонились надо мной. Я сразу поняла, кто из них кто.

— Ты, – указала на дородную женщину лет пятидесяти, чьи тёмные кудри с проседью были коротко и неровно острижены, словно ребёнок баловался с ножницами, – Лукея.

Я вспомнила её низкий, грудной голос.

— А ты, – эта женщина была старше, а ещё меньше и изящнее, круглолицая, с острым носиком и тёплыми глазами. Из-под платка выбивались тонкие пепельные пряди и падали на лицо. – Ты – Спиридовна.

Женщины переглянулись.

— Перепутали вы, барышня, – стриженая покачала головой, отчего её кудри заколыхались, и стало ещё более заметно, что они откромсаны. – Это я Агриппина Спиридоновна, то есть Грипка. А она – Лукея, но Лушей её никто не кличет. Лушка у нас другая. То есть была… Нету больше Лушки…

Спиридоновна разрыдалась. Махнула рукой и отошла в угол.

Рядом со мной осталась Лукея.

— Ничего, барышня, после такого немудрено путаться. Главное, что живы остались. А память – дело наживное. Вернётся память. И личико заживёт, – она вздохнула и бросила в угол, где всхлипывала Спиридоновна, скорбный взгляд.