Книга История Кузькиной матери, страница 128 – Марьяна Брай

Я потянулась за сахарницей, и в этот же момент Василий решил пододвинуть её ко мне. Наши пальцы встретились на прохладном фарфоре. Это длилось всего мгновение. Раньше я бы отдёрнула руку, словно ошпаренная, извинилась и отвела взгляд. Но теперь я замерла. Я чувствовала тепло его кожи, твёрдость его пальцев. Я медленно подняла глаза, и мы встретились взглядами. Он не убрал руку. В его глазах плескалась такая нежность пополам с невысказанным вопросом, что у меня перехватило дыхание. Мы молчали, и в тишине слышно было лишь как гулко бьётся моё сердце.

Или другой случай, в библиотеке. Василий искал нужную книгу на верхней полке, а я стояла рядом, перебирая бумаги сына. Он спустился со стремянки, оказавшись непозволительно близко. Он не отступил, как того требовал этикет. А я не шагнула в сторону. Мы замерли так близко друг к другу, что я чувствовала запах его одеколона, терпкий, с нотками табака и сандала. Он якобы случайно коснулся своим плечом моего, показывая найденный том:

— Взгляните, Алла Кузьминична, это именно то издание, о котором мы недавно говорили. Голос звучал ниже обычного, вибрировал где-то в грудной клетке. Я подняла голову, и наши лица оказались в опасной близости. Он смотрел не на книгу. Он смотрел на мои губы, потом заглянул в глаза. В этом взгляде читалось откровенное желание, с трудом сдерживаемое усилием воли.

А эти переглядывания поверх макушки Кузьмы!

Когда сын выдавал очередную детскую мудрость или забавную нелепицу, мы одновременно поднимали глаза друг на друга. В эти секунды мы словно заключали тайный союз, становились сообщниками, понимающими друг друга без слов. В его улыбке, адресованной только мне, было столько тепла, что хотелось греться в ней вечно.

В какой-то момент, стоя у окна и глядя на его удаляющийся экипаж, я вдруг поняла: я устала быть сильной, устала быть осторожной. Мне больше не хочется бороться с самой собой, выстраивать бастионы приличий и искать причины «почему: нет». Я хочу открыться этому чувству полностью. Пусть будет, что будет. Я имею право на счастье.

В тот вечер метель за окнами разыгралась не на шутку, словно пыталась отрезать наш маленький уютный мир от остальной реальности. Урок давно закончился. Кузьма, набегавшись за день, уже спал, а мы всё никак не могли распрощаться. Я стояла в прихожей, прислонившись плечом к дверному косяку, и наблюдала, как Василий медленно, словно через силу, надевает пальто.

Он явно тянул время. Застегнул пуговицу. Расстегнул. Снова застегнул.

— Погода скверная, – невпопад заметил он, не глядя на меня.

— Оставайтесь, – слова вырвались раньше, чем я успела испугаться их двусмысленности. – Я велю постелить в гостевой. Опасно ехать в такую бурю.

Василий замер. Он медленно поднял голову, и в полумраке прихожей его глаза казались почти черными. Он сделал один шаг, сокративший расстояние до минимума.

— Алла, – его голос звучал хрипло. – Вы понимаете, что если я останусь… мне будет очень трудно оставаться просто гостем. Или просто учителем вашего сына.

Сердце гулко ударило в ребра. Вот он, этот момент. Я могла бы сейчас отшутиться, могла бы сослаться на приличия и отправить его в метель. Но я вспомнила своё обещание самой себе больше не бороться. Я не отступила. Наоборот, я чуть приподняла подбородок, глядя ему прямо в глаза, и, повинуясь какому-то древнему женскому инстинкту, тихо ответила: