Книга Дневник Дерека Драммона. История моей проклятой жизни, страница 11 – Кейтлин Эмилия Новак

Осенью, немного придя в себя от горя, я принял приглашение моего дорогого друга Генри погостить у него в Лондоне. Мне казалось, что смена обстановки облегчит боль, пусть и ненадолго. Я отсутствовал в Касл Рэйвон полгода и к годовщине смерти моих родителей вернулся домой. Поездка и встречи с друзьями, безусловно, помогли. Я смеялся, пил вино, вел беседы, как и раньше, но уже не мог стать прежним. Часть меня, беспечного молодого лорда, безвозвратно осталась в прошлом.

На мои плечи легла тяжесть ответственности: управление замком, забота о людях, работающих на землях Касл Рэйвон, и главное – семейное дело – производство шерсти и шерстяных изделий, которые были популярны на севере Шотландии. Отец, безусловно, всему меня обучал. Я знал, как должны работать ткацкие станки, как отбирать лучшую овчину, как вести переговоры о поставках. Но прежде это было теорией, теперь же стало практикой. Так в свои двадцать шесть лет я стал хозяином замка – настоящим лордом. Я нес ответственность за дом, за производство, за людей и, главное, за самого себя. Со временем боль утраты утихла. Разрывающая душу рана постепенно затянулась, но внутри остался холод. Радости жизнь мне так и не приносила.

В первую же неделю после своего возвращения из Лондона я нанес визит семье Мак-Кензи. Они встретили меня с теплом, с искренней заботой. Переживали, поддерживали, старались скрасить мое одиночество. Что тут скажешь? Они были мне семьей – единственной, что осталась.

После обеда мы с Элеонор вышли прогуляться. Наверное, впервые за последние несколько лет мы разговаривали так долго. И в том разговоре между нами появилось легкое напряжение. Элеонор говорила о будущем – просто, как о чем-то само собой разумеющемся. Ее голос был полон нетерпения, нежных укоров, скрытых ожиданий. Она намекала, что хочет видеть меня чаще, ей нужно понимание будущего. Однако с каждым ее словом я ощущал, как во мне нарастает раздражение. Она не понимала, что после утраты родителей, после всего пережитого я не был способен думать о планах, о романтике, о свадьбе. Мир, который она рисовала – уютный, предсказуемый, безопасный, был мне тогда невыносим. Она говорила, что прошел год, нужно жить дальше и раны должны заживать. Я и жил дальше – я принял утрату и научился дышать без боли. Проблема была не в этом, она была в том, что в будущем я не видел рядом с собой Элеонор… Во время того разговора я ясно осознал это. Я чувствовал пустоту внутри и не знал, чем ее заполнить. Но одно я знал наверняка: в этой пустоте не было места для Элеонор. Как бы я ни уговаривал себя, как бы ни пытался мысленно дать нам шанс на общее будущее, истина была проста и безжалостна: я не мог и никогда не смог бы полюбить ее как женщину. Мои чувства к ней были родственными – теплыми, уважительными, как к сестре, как к части семьи, которой для меня были Мак-Кензи, не более того…

Мы шли все дальше, я поддерживал беседу, и мои слова текли сами собой – вежливые, пустые, будто я боялся молчания, которое рано или поздно должно наступить. Так мы добрались до небольшого пролеска. Я краем глаза уловил какое-то движение в стороне от тропы. Сначала не придал значения – ветер, игра света… Но когда мы подошли ближе, я увидел пару оленей с олененком. Они испуганно встрепенулись и, словно по команде, исчезли в лесной чаще. Я остался стоять, вглядываясь в место, где только что стояли животные, и увидел ее. На краю леса, на границе света и тени, к нам спиной неподвижно сидела девушка. На ней были ярко-бирюзовое платье и в тон ему шляпка. Я не мог видеть ее лица – только прямую спину, тонкие плечи, легкий наклон головы, будто она прислушивалась к шорохам леса. Я смотрел на нее, не в силах оторвать взгляда. Казалось, мир вокруг вдруг замер, даже ветер стих. Элеонор же, увлеченная своим монологом, полным затаенных упреков и плохо скрываемых ожиданий, ничего вокруг не замечала. Для нее в тот момент существовала только одна важная тема – ее чувства и мое отношение к ним, и она продолжала говорить. Наконец, заметив, что я не слушаю ее, Элеонор с еле скрываемым раздражением в голосе бросила: