Книга Корона рогатого короля, страница 112 – Янка Лось

После песни Эдвард снова вышел во двор – его тянуло двигаться, делать что-то, словно песня влила в жилы немного летнего легкого вина. И увидел, что туман, клубившийся по краям двора, разнесло ветром. Открылась бледная долина с низкими кривыми деревьями, словно замершими в странном шутовском танце, а за долиной виднелся мост. Словно бы в никуда – дальше уже не рассмотреть было ничего. Только что-то мелькало, светилось зеленым, как болотные огоньки. Манило ли, пугало ли? Скорее манило, как манит свобода.

Эдвард шел к мосту. Шел быстро, не оглядываясь, глядя только вперед – так было спокойнее и увереннее. Ему хотелось уйти из тяжелой серой тени замка. Тяжелой серой тени Рогатого Короля.

И он почти ушел.

Лай раздался из-за спины. Многоголосый странный лай, словно множество механических сложных игрушек пытались изобразить собак. Эдвард вспомнил, как брат показывал ему поющую механическую птичку минской работы. Только птичка была милая и пела весело, а этот лай пугал.

Он оглянулся, сам того не желая. Нет, никаких собак не было. У него за спиной полз туман, полз быстро, прижавшись к земле, как бесформенный и при этом опасный хищник. Нужно было идти быстрее, идти прочь… но впереди уже не было ни огней, ни моста.

Только туман, снова туман. Он смыкался вокруг Эдварда, стало душно, запахло стоячей болотной водой. Из тумана выплыли фигуры.

… Сестра, Маргарет. Она смеялась над ним. Показывала пальцем, смеялась. Повторяла своим тихим голосом: «Это я, я помогла отправить тебя сюда. Я! Мне было весело!»

… Брат, Эдмунд. Он обнимал свою миниатюрную минскую красавицу, смотрел равнодушно сквозь, говорил девушке: «Знаешь, быть единственным принцем все же спокойнее. Мало ли как повернулось бы – все же отец его любил. А теперь есть только я».

… Любимая кормилица, Лизелотта, заменившая мать. Она смотрела на Эдмунда и Маргарет: «Вы мои самые любимые воспитанники. Как хорошо, что вас осталось двое. Эдвард все портил. От него только нелепые выходки».

… Отец, король Альфред. Он вышел из тумана, обнял Маргарет: «Говорят, Эдви так и не нашли. Жаль. Придется соблюдать траур, а как же бал в честь наступления весны? Я хотел потанцевать».

… Эпона.

Эдвард понял, что зажмурился и закрыл руками уши. Он не хотел, не хотел, не хотел слышать, как невеста тоже говорит о нем с насмешкой, с пренебрежением, с безразличием. Кто-то кричал: «Нет!» Кажется, это он сам кричал.

Когда принц убрал руки и открыл глаза, туман клубился вдалеке. Он дышал как в лихорадке. Перед ним стоял Моран Пендрагон.

— Наконец-то ты повеселил меня. Побегай еще. Каждый раз ты будешь прибегать к отчаянию. А мне нравится твое отчаяние.

Эдвард хотел ответить зло и насмешливо, как умел. И замер.

Лицо Морана Пендрагона стало немного похоже на его собственное. Рогатый Король менялся.

* * *

Когда Эпона подошла к ферну, стояла ночь. Зимняя, глухая, морозная ночь, в которой неясными чуть светящимися силуэтами проступали заснеженные деревья и чуть мерцала таким же белым светом дорога. Кроме редкого скрипа снега и веток под ногой – ни звука. Она сейчас боялась бы, но на страх не хватало сил и внимания. Намного важнее казалось кутаться в плотную пуховую шаль, укрывающую голову, шею и плечи, и не сбиваться с дороги.

Эпона не думала, что будет делать, если не сможет пройти в ферн. Тогда так и останется здесь, ночью, среди мороза и тишины, где до полудня может не проехать ни одна телега или карета, не пройти ни один прохожий. У нее не было выбора. Ей нужно было войти любой ценой.