Книга Лагерь, который убивает, страница 63 – Валерий Шарапов

— Что надо? — спросила Светка, а ноздри сами по себе затряслись, как у голодной дворняги.

Он шагнул, развернул салфетку:

— Булка. С изюмом. Тебе.

А кому же еще! Пышная, прекрасная булка, с огромным, просто невозможным количеством изюма. И сверху лоснящаяся, румяная, щедро засыпанная аппетитными крошками. И не на машинном масле, от которого гнилая икота, а на чистейшем коровьем!

Глупый Тархов сделал еще шаг:

— Держи. Ты ж вечерний кефир пропустила.

Разумеется, она взяла булку. Вроде давно с кормежкой нет перебоев, а она никак наесться не может.

— Спасибо, — сказано было высокомерно, и все-таки Тархов расцвел, как подсолнух, вспыхнул улыбкой, щербатой, милой.

Светка отщипнула кусок, положила в рот — ой-ой! Что за вкуснотец, слов нет! Тархов подождал, пока она прожует, и начал:

— А ты… зачем сюда? В пустой корпус, ночью. Это что, по работе или…

Голос у него все еще был тихий, уважительный, но Светка ясно слышала такой же грубый, грязный намек, как у Яшки. Как Яшка, он смотрел, как Яшка, нагло требовал отчета — кто? Дурак с куском теста?! И у кого — у нее, друга, доверенного лица ЕГО, Самого?

Немедленно перестав жевать, она заносчиво спросила:

— А на каком таком основании вы, Тархов, требуете каких-то объяснений? Вы мне не начальник.

Он тотчас сник и увял, опустил голову:

— Так-то верно. Но… разве можно? Ты же говорила… я думал.

— На-а-адо же! Вы что же, и думать умеете?

— Я тебе не врал. Я готов ждать. Я знаю, я тебе неровня, но я человек честный, я подожду, пока подрастешь. Чтобы, значит, все как у людей. А ты ночью, да еще куда? К нему… или все-таки по работе?

Вообще он сам подсказывал ответ, умолял о нем. Но Светка услышала иное: этот кусок мяса, вообразивший себя человеком, так говорит о самом замечательном Человеке на свете?! А прожевав кусок, докумекала, что имеется в виду еще кое-что. Глупая булка и слова о каком-то «ожидании» — это предъявление прав на ее новую, блестящую жизнь? Они что все, серьезно думают, что она будет вечно ждать одного из командировок, а второго — пока он решит, что она достаточно взрослая для него?

Светка отчеканила:

— Врете! Ничего я не говорила, не обещала, — и, подумав, добила гвоздь в крышку гроба: — Завалите свой рот, когда говорите о начальнике лагеря. Он человек, а вы тряпка половая.

Он, сузив глаза, изобразил плевок на чистый пол, но сдержался, а вот заговорил совершенно по-другому:

— Вот оно что. Я решил, что наконец чистую встретил, а ты шкура похлеще других.

Ну, к обзывательствам Светка привычная, хотя не к таким взрослым, отбрила:

— Хам, дурак и бычара. Подавись. — И прежде, чем сердце кровью облилось, швырнула ему под ноги надкусанную булку.

Тут он сказал деловито, как о решенном сказал:

— Поговорим. — И сцапал ее за запястье. Мало того что сцапал, еще и подтащил к себе. Стало больно, тесно, противно — Светка дернулась, взмахнула свободной рукой. И полоснула отросшими ногтями прямо по глазам, по щекам.

— Прекратить, — негромко приказал начлаг Серебровский, возникая из тьмы, — что за бедлам, граждане?

Светка, не в силах вынести этого контраста — между его светящейся чистотой и их грязной, убогой ссорой, — бросилась бежать, шлепая тапками. Хлопнула дверь.

Тархов даже головы не повернул, закрывая лицо руками. Паша скомандовал: