Онлайн книга «Человеки»
|
* * * Вот в одну из таких пятниц Рита и притащила домой икону. Икона была "настоящая", большая, писаная вручную на толстой доске. Не просто бумажка, наклеенная на картонку… Красивая… Зайдя в квартиру, Рита положила икону на высокую полочку возле двери и с облегчением сбросила с себя баул. Крикнула – "ба, я дома"! Из кухни появилась Бэла Самуиловна, обняла внучку, поцеловала в потную щеку, велела идти в душ и потом сразу кушать, все готово уже. Икону не заметила. Рита разобрала автомат на несколько частей, попрятала по разным углам квартиры – все по инструкции. Бабушка Бэла поначалу очень пугалась, наткнувшись на кусок автомата в шкафу среди чистого постельного белья, или протирая верхнюю книжную полку, например… Потом как-то попривыкла, и перестала обращать внимания. Что ж поделаешь, в такой стране живем, вздыхала она… В общем, распихала Рита автоматные части по квартире и пошла в душ. Найденная икона из памяти выветрилась… Бабушка Бэла выволокла на середину комнаты внучкин баул, все из него вытряхнула, вывернула его наизнанку и повесила на балкон – проветриваться. Стала разбирать вещи – что в стирку, что в глажку, в этом пакете чистая форма… Привычная работа, Ритка в армии уже больше двух лет… Осталось совсем чуть-чуть… Какое отношение все это имеет к Риткиной находке? Ровным счетом – никакого. Просто короткий рассказ из жизни девы-воительницы, которая и стала виновницей всего того, что произошло дальше… * * * Всей любовью жизни Бэлы Самуиловны были музыка и живопись. Преподавала в консерватории, ходила на все концерты и выставки (культурная столица!)… А потом вдруг что-то в голову ударило, и, на фоне массовой эмиграции, тоже решила ехать. В первую же неделю пребывания на исторической родине их, новых репатриантов-пенсионеров, организованно загрузили в микроавтобус и повезли в мемориальный комплекс "ЯдВашем" – музей памяти жертв Холокоста. Там Бэла Самуиловна в полной мере ощутила свою причастность к еврейскому народу. Больше всего поразили две вещи – большая застекленная яма в полу, в которой кучей была навалена обувь, снятая с убитых, сожженных, расстрелянных евреев… Долго стояла над этой ямой… Потом заметила среди взрослых мужских ботинок и кокетливых женских туфелек крохотный, с ладонь величиной, детский кожаный ботиночек… И заплакала… Впрочем, плакали все… Затем прошли в зал памяти. Там, высеченный в скале, вверх, в небеса, уходил конус с фотографиями погибших евреев. Под конусом, в полу, был колодец с черной, страшной водой, в которой, словно звездочки, отражались фотографии… Вдоль стен этого зала были расставлены стеллажи с папками, в которых можно было найти имя каждого еврея, пострадавшего в катастрофе… Каждого… Черный дым печей заволок Бэле Самуиловне глаза, и больше она ничего не видела и не запомнила… * * * А в целом, с переездом в Израиль, в ее жизни почти ничего и не поменялось. Ее не раздавила в лепешку, как некоторых, жизнь в новой стране. Быстро нашлись русскоязычные подружки, так же, как и раньше, ходила на выставки и концерты… По вечерам сама себе наигрывала что-то на пианино, слушала записи любимых произведений… А тут вот еще и внучка приехала. В общем, Бэла Самуиловна Коган была вполне счастлива и довольна жизнью. В отношении религий Бэла Самуиловна была чиста и невинна, как незабудка. В том смысле, что она в них нисколько не разбиралась, да они ее ни капельки и не интересовали. Ни иудаизм, ни христианство, ни всякие Будды – Кришны – Шивы… Из иудаизма в памяти зацепился только запрет на изображения, да еще "не вари козленка в молоке его матери". Никаких козлят Бэла Самуиловна, разумеется, не варила, мясное и молочное не разделяла… С удовольствием поедала нежную свиную пастрамку, запивала ряженкой… Все это продавалось в многочисленных "русских" магазинах. В общем, ела так, как ей нравится. |