Книга В одном чёрном-чёрном сборнике…, страница 39 – Влада Ольховская, Олег Моисеев, Оксана Заугольная, и др.

— Ну и дуреха ты, Машка. Кто же дешевым одноразовым станком для бритья вены себе режет? Он же тупой.

Машка беспомощно всхлипнула:

— Мне было так одиноко и беспросветно. Словно чей-то голос шептал, что я никому не нужна. Я подумала, никто не заметит, если меня не станет.

Гаррик задохнулся от жалости:

— Я бы точно заметил. Проснулся, захотел побриться, а станка нет на месте… У тебя как? Прошло?

Машка послушно кивнула.

— Это не из-за водки, Слав… – только она и мама звали его Славой. – Это совсем не из-за водки.

— Ну да, из-за ее количества, – не удержался Гарик.

— Слав, – Машка словно не услышала его сарказм, – знаешь, это не в первый раз. Как тебя в больницу положили тогда с сердечным приступом, словно что-то в голове помутилось. Он стал приходить.

— Кто, Маш?

— Голос. И напиваться начала, чтобы не слышать. Он нашептывал, что я совершенно никчемная, никому от моей жизни ни жарко ни холодно. В общем, словно меня и так нет.

— Кчемная, кчемная, – успокоил Гаррик.

Закутал потеплее, заставил выпить таблетку снотворного. Наверное, после алкоголя не стоило этого делать, но из двух зол пришлось выбирать то, которое позволит Машке отдохнуть и прийти в себя.

Он попытался лечь рядом, но, как всегда, узкий топчан не вынес их двоих, и Гаррик пошел на диван номер два. Прислушался – Машка засопела уже спокойно, иногда чуть всхлипывая, проваливаясь в сон, но не горько, а немного обиженно.

Утром Гаррик взволнованно ходил взад-вперед по мастерской, а Машка жалась в угол топчана, трогательная в своей грации жеребенка-переростка. Следила за ним умоляющими, виноватыми глазами. Подошел, сел рядом и неожиданно даже для себя сказал:

— Ну все, Мария, хватит. Давай-ка жениться…

Руки у Машки болели еще месяц, тяжело сгибались в локтях, порезы опухли, ныли. Она старательно прятала свой позор под платьями и блузками с длинными рукавами, никому не показывала и не рассказывала. В Загсе Гаррик сам заполнил за нее все необходимые бумаги.

Свидетелем назначили толстого Веньку, чтобы далеко не ходить. А в подружки невесты напросилась какая-то дальняя Гаррикова родственница с кукольной мордашкой, чему Венька и был несказанно рад.

За две недели до торжества Машка решилась сама себе шить свадебное платье. Несколько дней говорила только об этом, и однажды, вернувшись в мастерскую, Гаррик увидел, как она в задумчивости смотрит на шелковую белую тряпку, распластанную по полу. Все, что по Машкиному мнению, мешало, сдвинулось по углам. Мольберт с начатой картиной завалился набок, на подрамнике небрежно болталось кухонное полотенце. Над всем этим безобразием с видом творца висело задумчивое Машкино лицо. Большие портновские ножницы в ее руках выглядели очень угрожающе. Она повернула голову на скрип половиц, сверкнула на Гаррика стеклами очков:

— Как ты думаешь, если не получится, можно будет потом из этого носовых платков нашить?

Но, к огромному удивлению Гаррика, все-таки получилось. Презрительно фыркая на предостережения, что невесте самой шить платье – не к добру, Машка упорно продвигалась к цели. Она вообще была временами невероятно настойчива. Иногда до идиотизма. Расшибала лоб, опять ломилась, опять расшибала, напивалась, плакала, опять шла и опять расшибала. Гаррик не понимал. Вот, например, почему просто не купить платье? Он был на волне, «Лунный зверь» получил немыслимый ажиотаж на проходящей сейчас выставке, и другие картины активно теперь покупали. Они могли позволить себе пусть не обалденное, но просто хорошее свадебное платье. Нет же, Машка изрезала кучу ткани, сутками сидела над белыми тряпочками, разговаривать с ней в такие моменты строго воспрещалось.