Книга Этот мир не для нежных, страница 120 – Евгения Райнеш

— Синяк будет. Большой, — задумчиво сказала она.

— Это ничего, — не очень послушными губами произнёс Ван. Речь его становилась с каждым словом все уверенней. — В прошлый раз было хуже.

Саван подошел к ним, устало присел на второй табурет.

— Я разбил голову, — пояснил он, — в прошлый раз я разбил голову и пропорол ногу, упав с лестницы на старое дерево. Лечили очень долго. Мы вне закона и не можем обратиться к лечебнику. Сами. Процесс пришлось остановить, перегонка заржавела. Пока настроили новую....

— И так всегда? — спросила их Лив с сочувствием.

Они разом кивнули.

— Когда лучше, когда хуже. Если Савва долго отсутствует, связи становятся слабее, и при встрече восстанавливаются дольше.

— В смысле, если бы он жил с вами, этого бы не было? Или наоборот, ему лучше не появляться?

— И то, и другое — ничего хорошего, — Ван кивнул и протянул ей небольшой рюкзачок, предлагая собрать в него нехитрые пожитки и запасы еды и питья.

— Вообще ничего хорошего, — вдруг с горечью выкрикнул Саван, — в нашей жизни вообще ничего хорошего. Он появляется — мы становимся идиотами с потерей ориентации в пространстве. Его долго нет, мы начинаем сохнуть изнутри, появляется апатия. Ничего не можем делать. И слезливыми становимся до ужаса. Словно нервная барышня.

Ван опять кивнул в подтверждении слов своего хансанга:

— Мы ждём его появления с жадным нетерпением и тоской, и ужасно боимся, что он придёт. Очень любим его и страдаем, когда его долго нет, но он появляется, и наступают времена совсем тяжёлые.

Лив не знала, что им сказать. Она мягко погладила Вана по ушибленной руке, и рассеянно глядя в мутную даль пленки, заменяющей окно, спросила:

— А вообще Савва, он кто?

Хансанги почему-то промолчали, хотя Лив была уверена что они тут же бодро закричат: «Он — это я» Но ничего подобного не случилось. Впрочем, она заметила, что Ван и Саван, единственные из знакомых ей хансангов говорят про себя «мы», а не «я». Словно таким образом противопоставляют себя Савве. «Мы» и «он». Так они говорят.

Савва и Лив вышли за пределы единственной улицы с парой десятков покосившихся домишек. Они покидали то, что называлось здесь приютом банхалов. Посёлок, которого не было. Лив обернулась. Около крайней лачуги сбившаяся друг к другу стайка детей смотрела им вслед и с наивной добродушной радостью махала ладошками. Лив вскинула руку в прощальном жесте, улыбнулась. И тут же у неё перед глазами возникла картина, как эти дети с небольшими узелками, сосредоточенно и молча, пряча страх и слёзы, идут по тёмному корневому лесу вслед за Геннадием Леонтьевичем. Навсегда простившись и с родителями, и с Иридой. Чувствуя, что жизнь изменилась окончательно и бесповоротно, но не понимая до конца, что отныне будут жить, как потерявшие половину зрения, в мире ограниченного цвета. Чужом и неприветливом даже больше, чем родина, немилосердная к ним с самого рождения.

— Мама рассказывала, что хотела сделать аборт, они с папой были очень молоды, совсем дети, и мое появление было им совершенно некстати. Перечёркивало все планы на жизнь. Она потом передумала, может, испугалась, не знаю. Они были очень хорошими родителями, это правда, у меня было нормальное счастливое детство, ты не подумай, ничего такого, всё, как у всех. С хорошими игрушками, семейными поездками на пикник, пирогами по выходным. На день рождения приглашались другие дети, дарились подарки, я задувала свечи на торте. На Новый год — натуральная ёлка, украшенная шарами. И подарки. От родителей, и ещё один, особый, незаметно появлялся под самой ёлкой, это был сюрприз от Деда Мороза.