Книга Полковник. Я тебя раскрою, страница 36 – Кара Райр, Алена Московская

А может… я просто не хочу, чтобы это всё закончилось.

И в этом — самый страшный знак.

Потому что я не такой.

А с ней — даже себя не узнаю.

А я…

Я, Давид, который не привязывается, не просит, не нуждается — хотел ей написать.

Просто так. Без повода. Просто чтобы она была.

Я вновь и вновь ходил по дому, кидал взгляд на телефон, выходил на балкон, курил одну за другой, злился.

На неё.

На себя.

На всё это.

И всё равно — думал.

О ней. О рыжей. О неженке.

Вечером приехал Алик. Принёс бутылку. Потом подтянулся Фармацевт.

Сели на кухне. Молча налили. Без тостов. Просто — чтобы выпить.

Виски жгло горло, но разума не проясняло.

— Пиздец, — выдохнул я, крутя стакан. — И что мне написать ей? Она, между прочим, хотела меня убить. А теперь я сижу как идиот и думаю, как бы ей намекнуть, что соскучился.

— Моя Карина вообще в меня чуть рой пуль не всадила, когда узнала, что я там оттянулся в клубешнике. Рой, блять. Сука, прицельно стреляла, как на войне, благо промахнулась, но я знал, что может и попасть, — ухсмехнулся братан.

— А моя сожгла лабораторию. Буквально, — подхватил Коля, отпивая со стакана, — ты сам эту возню помнишь.

— Они все с ума сошли, реально. То молчат, то дышат в трубку, то глазами сверлят, будто ты им жизнь сломал, хотя только спросил: "Ты не голодная?" — Я закурил, выдохнул струю дыма.

— Женщины, блять. — со смешком выдохнул Алик.

— Сначала мечтаешь о милой телочке, потом через месяц хочешь, чтобы она хотя бы сутки тебя не трогала. А в итоге — или огонь в квартире, или тишина, от которой самому страшно.

Фармацевт откинулся на спинку кресла.

— А моя… Рыжая бестия. Она не просто огонь — она кислота. Я с ней чувствую, будто меня по лезвию водят. Но сука… Хочется обратно. Как дебил. — Я смотрел на друзей, зная, что они меня понимают.

— Все мы дебилы, брат. Кто-то молча, кто-то вслух.

— Просто не признаемся себе. Но как только уходит — дышать нечем. Даже если знать, что с ней — ад. Без неё — пусто. Я точно знаю, я на два года свою отпускал.

— Ладно. Мне надо подумать. Хорошо подумать. Иначе сделаю глупость. Либо позвоню… либо приеду. — Я смотрел в пол, мыслей куча, но не могу зацепится ни за одну.

Эльвира

Я гуляла по парку.

Он был скучный, серый, как и вся моя жизнь в последнее время.

Я шла медленно, в руке — пакет с черствым хлебом.

На скамейке у пруда я села и начала бросать куски этим вечно голодным, наглым уткам, которые с таким рвением били клювами по воде, будто в этом их последняя миссия на земле.

Гребаные утки.

Они не знали разочарования. Не испытывали чувства, что отдала себя не тому.

Им было всё равно — кто ты: прокурор, предатель или просто разбитая женщина.Лишь бы хлеб.Лишь бы крошки.

Я вздохнула, бросая очередной кусок.

Он упал, утка налетела на утку, заквакали.

Вот так и мы, люди. Толкаемся за внимание, за иллюзию любви, за право быть рядом. Даже если ничего не получим.

Я почувствовала, как в груди стало пусто. По-настоящему. Как будто внутри — только воздух, и тот выдохся.

И вдруг...

Гул двигателя.

Тихий, уверенный, тяжёлый.

Я даже не сразу посмотрела. Но звук был до боли знаком.

Повернула голову — и застыла.

Его машина.

Тот самый внедорожник.

Я не дышала.

Он остановился прямо у края дороги.

Дверь приоткрылась.

И он вышел.Давид.