Книга Никто, кроме тебя, страница 47 – Алиса Селезнёва

Меж рёбер закололо. Внутри появилось неприятное предчувствие. Николая Андреевича не должны были сегодня выписывать, тогда почему его нет на месте. Неужели ушёл на процедуры?

В панике я побежала по коридору и едва не врезалась в ту самую пожилую медсестру, которая когда-то принесла мне стакан воды.

— Белов Николай Андреевич, – затараторила я. – Палата №6. Его почему-то там нет.

Медсестра посмотрела на меня с жалостью, но на всякий случай сходила до ординаторской. Видимо, решила уточнить данные у врача.

— У пациента Белова вечером поднялась температура. Почти тридцать девять градусов. Нам пришлось перевести его в палату интенсивной терапии.

Выдохнув, я быстро набрала сообщение Роману:

«Николая Андреевича перевели в ПИТ».

Ответ от него пришёл только вечером:

«Николая Андреевича перевели в реанимацию».

* * *

Ночью я так и не уснула. Пёс тихо выл под кроватью, и никакие уговоры на него не действовали. К еде он не притронулся, даже не захотел попробовать свиную вырезку, которую я разморозила, чтобы приготовить гуляш, а утром не пошёл на прогулку. И я, оставив матери Андрюшки ключи, попросила вывести его хотя бы днём, а сама рванула в больницу.

Довольствоваться сообщениями от Романа я больше не могла и хотела выяснить у врачей всё, что была в состоянии понять. Со вчерашней медсестрой мне посчастливилось встретиться на лестнице, и та, отведя взгляд, просила меня найти доктора Волкова.

— Последняя дверь в правом крыле, – объяснила она сконфуженно и заспешила вниз.

Вверх я бежала почти галопом, сразу свернула направо, но до последней двери так и не дошла. В середине коридора Роман разговаривал с каким-то лысым мужчиной в очках, одетым в голубую рубашку и такого же цвета брюки.

Галоп превратился в шаг, и когда я доползла до них медленней садовой улитки, то уже знала, что должен был сказать доктор Волков. Николай Андреевич умер сегодняшней ночью…

Шестнадцатого декабря две тысячи двадцать девятого года на Измайловском кладбище было особенно людно. Ещё более людно, чем на Измайловском кладбище, было только в специальном помещении морга, снятом для прощания. Николая Андреевича пришли проводить многие: коллеги по школе, друзья, благодарные ученики и их родители, соседи и просто знакомые, вроде женщины в сиреневом берете. Стоя у гроба, они сменяли друг друга с периодичностью в три минуты и постоянно что-то говорили. Разное и о разном времени, но всегда сходились в одном: три дня назад умер самый добрый и самый чуткий человек, которого они только встречали в жизни.

Почти никого из присутствующих я не знала, а тех, кого знала, вроде Антона Демидова, Пса или Андрюшки, на похоронах не было. Пёс отсутствовал по понятным причинам, Андрюшку родители оставили дома, а вот Антона Роман попросту решил не оповещать. В первых рядах стояла страшная духота, и я заняла место у самого входа, чтобы иметь возможность без труда выйти на улицу и подышать.

В церковь на службу, к своему стыду, я не ходила. От запаха ладана, речи батюшки и голоса певчих меня всегда подташнивало, а потому я ждала всю процессию у ворот храма и лишь иногда, когда совсем замерзала, заходила внутрь.

Гроб Николая Андреевича был обит ярко-синим шёлком. Внутренняя подкладка, белая-белая, точно вуаль невесты, напоминала тонкое кружево и на удивление гармонично сочеталась с его чёрным костюмом. В этот костюм по настоянию Романа его обрядили в морге. Кто-то из присутствующих заявил, что Николай Андреевич с молодости любил именно такую одежду, потому что то ли намертво сросся с учительским дресс-кодом, то ли действительно чувствовал себя человеком исключительно в строгих классических брюках и пиджаках.