Книга Запах маракуйи. Ты меня не найдешь, страница 4 – Татьяна Никольская

В лифте ловлю свое отражение — запыхавшееся, с сияющими и одновременно полными ужаса глазами. Спуск кажется бесконечным.

На улице снова бьет снег. Он смеется мне в лицо. Я бегу по пустынному тротуару, и каждое прикосновение ткани к коже напоминает о его ладонях. Это был подарок. Это была ошибка. Это было что-то невероятное. Это было унизительно.

Я не помню, как оказалась дома. Помню только, как встала под горячие струи душа, пытаясь смыть с себя этот запах — шампанского, дорогого парфюма и собственного унижения.

А утром я увидела на смартфоне Лизы уведомление о переводе. Не только чаевые. Еще одна сумма, в два раза больше той, которую я не взяла. С пометкой: «За кофе».

И тогда меня вырвало. От стыда, от гнева, от жгучего, сжигающего все внутри ощущения, что он был прав. Он купил эту ночь. А я — продала.

Тишина.

Она гудит в ушах после того, как я оборвал связь. Экран ноутбука потемнел, отразив мое искаженное лицо. Отец исчез. Его последние слова — «безответственный романтик» — все еще висят в стерильном воздухе квартиры, как ядовитый газ.

Безответственный. Романтик.

Он произносит это как приговор. Как диагноз. Потому что я отказался от слияния с его немецким партнером, который видит в людях расходный материал. Потому что я осмелился говорить о лояльности команды и долгосрочной репутации. Для отца это слабость. Сентиментальность. Русская болезнь, доставшаяся мне от матери.

Кая Озкан. Мой отец. Не человек — континент. Глыба, отбрасывающая тень на всю мою жизнь. Владелец турецкой сети отелей «Demir Group», которую выковал еще мой дед. Сталь. Именно в честь деда и этого несгибаемого металла меня и назвали — Демир. Это не имя, это фамильное клеймо. План на жизнь, отлитый в двух слогах.

Моя русская мать, сломавшаяся под тяжестью этого наследия, после развода сбежала со мной обратно в Россию. Её тихий бунт выразился в паспортном столе: она отсекла «и» и сделала из меня более славянского Дамира. А вместо звучного Озкан дала свою девичью фамилию — Рудин. И для окончательного разрыва со страной моего рождения — отчество своего отца. Александрович. Демир Озкан стал «почти русским» Дамиром Александровичем Рудиным. Защитная окраска. Камуфляж.

Отец, человек старой закалки, считавший семью, даже распавшуюся, делом чести, обеспечил ей безбедное существование и моё безупречное содержание. Так у меня с детства выработался собственный, чёткий миграционный график: учебный год в Москве, все каникулы — в Стамбуле или Анталье. Я был идеально разделённым активом. Полукровка по крови, билингва по языку и законченный прагматик по мироощущению.

Ирония в том, что московская половина моей жизни оказалась единственным пространством, где мое смешанное происхождение не стало мишенью. Ни в элитной школе, ни в престижном вузе. Отчасти — благодаря положению матери, которая, имея за спиной финансовую мощь отца, быстро обрела свой вес в определённых кругах. Но в основном — благодаря самому этому городу. Москва, этот холодный, циничный гигант, с равнодушием проглотил ещё одну полукровку. Здесь я был просто Рудиным. Сначала — сыном влиятельной женщины с турецкими капиталами, потом — перспективным управленцем. Турок во мне интересовал всех лишь как экзотическая деталь, повод для пары вопросов о курортах. Отторжения не было. Было равнодушие, в котором, как ни парадоксально, я и обрёл свою первую, хрупкую свободу.