Книга Измена. Ты больше не моя, страница 51 – Даша Черничная

И скорее вперед, переходя практически на бег. Несколько раз падаю, спотыкаясь об коряжки, разрывая джинсы. Боли не чувствую, она будет позже.

Наконец впереди вижу огонек и, чем ближе я подхожу, тем отчетливее различаю очертания небольшого деревянного домика.

Успокаиваю сердце, выдыхаю и, прихрамывая, иду вперед.

Возле самой двери замираю, перевожу дух и заношу руку, чтобы постучать, но с той стороны мне кричат:

— Заходи, чего топчешься?! — голос старческий, сварливый.

А слух у нее животный. Как птица, подметила мои шаги и среагировала.

Толкаю дверь и захожу внутрь.

Прасковья откладывает в сторону пучок трав, из которых плела косичку, пока я не пришла.

Прокашливаюсь:

— Здравствуйте…

Прасковья рассматривает меня с интересом, заглядывает в глаза, даже обходит по кругу. Мне кажется, что сейчас она отправит меня восвояси, но она говорит:

— Хорошо, что пришла. Я заждалась тебя…

Варвара

Распахиваю окно, и домик наполняется множеством звуков: слышится щебет весенних пташек, которые возятся где-то совсем близко, шум горной речки, ставший отчетливее, после того как в горах начали вовсю таять снега. Тут у нас в лесу, да и в поселке, уже давно нет снега, природа пробудилась.

Ночами еще очень холодно, а вот днем порой становится так жарко, что хочется раздеться.

У Прасковьи я живу больше полугода. Как пришла тогда — в рваных джинсах, перепуганная до чертиков, так и осталась у нее. В поселок она меня не выпускает. Не знаю почему. Телефона у меня нет, связи с внешним миром никакой. Да мне и так хорошо.

У Прасковьи постоянно люди, то просто так привозят что-то, то приезжают с недугами.

Поначалу я пыталась уйти — мне было неловко. Во мне умений никаких, к медицине я не имею отношения, чего глазеть? Но Прасковья не отпускала меня. Ставила рядом с собой и заставляла смотреть.

И я смотрела. Никогда не понимала, что она делает, но ослушаться не могла.

Мне кажется, я как была бестолковой, так и осталась. Мой максимум — принести воды из колодца, собрать травы да высушить их.

О своей прошлой жизни я думаю изредка. И каждый раз в воспоминаниях лицо Булата, полное вины. И еще его взгляд, которым он смотрел на меня, когда тело Миши опускали в землю.

Хоронили моего мужа, а я не могла отвести взгляда от другого мужчины.

Это ненормально, но между нами, несмотря на ужасные обстоятельства, протянулось нить еще более прочная. Переплетено в ней было многое: и полузабытые отголоски странного помешательства, и вина. Горе, боль. Тоска. Потому что мы оба понимали — нам не быть вместе. Я даже уложить этого в голове не могла.

Иногда он приходит ко мне во снах.

Почему-то всегда он сидит в клетке, как зверь. Мечется из угла в угол, воет. И смотрит на меня желтыми, волчьими глазами, зовет.

Я просыпаюсь с колотящимся сердцем и трясущимися руками. Мне кажется, это метафора: Булат на самом деле живет в условной клетке. По своим законам и понятиям.

Мишу я практически не вспоминаю. Я не держу на него зла и предпочитаю думать, что он в лучшем мире. Предательство его простила. Мне легко и хорошо.

— Ну чего ты у окна застыла? Подь сюды, — сварливо подзывает меня Прасковья. — Налей воды вон в тот таз.

Наклоняюсь и поднимаю с пола железное ведро, выливаю его в таз. Прасковья засыпает в таз малину, начинает мыть ее.