Книга Отличница для генерального, страница 29 – Екатерина Крутова

— Ударила? — девушка предположила самое банальное и больное.

— Нет, — Алекс хмыкнул. — Я умею игнорировать боль. Научился в детдоме. Мама Лида объявила мне бойкот — месяц молчания и выключенного света. Дело было зимой. Декабрь я провел почти в полной темноте. Только когда ел или делал уроки, разрешено было пользоваться электричеством. На ее молчание мне было плевать, но тьма…

Мужчина поправил манжеты рубашки, натягивая на запястья — привычным, но каким-то нервным жестом, сейчас показавшимся Анне странным и подозрительным.

— Ты боишься темноты? — осторожно спросила она.

— Уже нет. Перестал именно тогда, в декабре, но по-прежнему не люблю. После аварии месяц провел в повязке — врачи боялись за зрение. А когда свет вернулся — привычный мир рухнул. С тех пор темнота для меня означала смерть.

Тяжелые откровения заполнили салон, сократив расстояние между водителем и пассажиром. Физически они сидели на соседних сидениях, но стали будто чуточку ближе.

— Понимаю… — Аня не могла подобрать слов, чтобы смягчить застаревшее, въевшееся в саму натуру мужчины горе. Она ждала ответной колкости, какой-то фразы вроде: «Что может дочка богача знать о страданиях сироты», но Александр улыбнулся с грустью, от которой защемило сердце:

— Поэтому ты права. Я не могу дать тебе той близости, что ты ищешь. Считай это первым уроком.

— Я тебе не верю, — глаза щипало от подступивших слез. Раскаяния, сочувствия и какого-то безысходного отчаяния.

— Зря. Я испорчен, и ты не сможешь это починить, — Алекс включил музыку, и салон заполнила неистовая мощь вагнеровского «Полета валькирии».

— Почему ты вернулась? — спросил он, когда, судя по навигатору, ехать оставалось меньше двадцати минут.

Аня смотрела на дорогу:

— Потому что ты бы сел за руль и разбился. А я бы не смогла это забыть.

— Испугалась мук совести?

— Нет. Не хотела, чтобы между нами все закончилось ссорой.

Он резко отвернулся к окну, но она успела заметить, как дрогнула челюсть.

Когда GPS объявил о прибытии, перед ними возникло нечто среднее между яхтенным эллингом и современным лофтом: стекло, бетон, огромные окна от пола до потолка и терраса, переходящая в пирс, под которым бились волны.

Александр вышел, не дожидаясь, пока она припаркуется. Когда Аня подошла к двери, он стоял там, мокрый от дождя, с ключом в руке.

— Хочешь знать, почему я исчез?

Орлова судорожно кивнула. Ладонь Алекса коснулась ее лица, очертила линию скул, губы, подбородок, легла на шею — не главенствуя, но словно приручая домашнего питомца.

— Я увидел хорошую девочку. Неиспорченную. Невинную не только телом, но и взглядом на мир. Для которой пришло время любить и которой мне нечего дать. Кроме грязи, тьмы и боли. А сейчас у тебя есть последний шанс уйти. Но если ты зайдешь… — Шувалов замолчал, убирая руку и отступая, точно давая пространство для выбора.

Аня переступила порог первой.

— Добро пожаловать в мой мир! — он усмехнулся коротко и жестко. Глухо стукнув, за ними захлопнулась входная дверь.

Аня шла по коридору, и лампы, реагируя на движение, постепенно включались, освещая ей путь. «Не боишься темноты, ага, как же», — улыбнулась она про себя, осматривая дом Алекса. Огромные окна во всю стену и отчасти стеклянная крыша, широкие половые доски из какого-то явно ценного дерева, лаконичные пустые стены — где-то просто покрашенная штукатурка, где-то холод полированных гранитных плит. Как на кладбище, — невольно пришло сравнение. Алекс держался позади, позволяя само́й выбирать путь.