Книга А в чаше – яд, страница 41 – Надежда Салтанова

Придвинула к столу скамью с подушками, расположилась поудобнее. Румяную пухлую щеку рукой подперла, уставилась на Нину.

Та, поняв, что деваться некуда, начала рассказывать:

– Колонны во дворце все мраморные, белые и красные, высокие, как в храмах. Портики и карнизы резные, красоты неописуемой. В цветах, листьях да розетках. По камню словно вышивка пущена. Двор мрамором мощеный, чистота, ни тебе пыли, ни грязи. Дорожки ровные, белым песком посыпаны, а по краям цветы да статуи. А в саду растений красивых да ароматных не счесть. Беседки мраморные стоят. А для василиссы и ее патрикий шелковый шатер поставлен. И ароматы там курятся, и музыканты на арфе играют.

– А василисса?

– А василисса красива – локоны у нее вокруг лица эдак вот искусно уложены, да золотыми нитями перевиты. А на голове жемчужная диадема – я такого крупного жемчуга отродясь не видывала. Руки у нее пышные, округлые, в браслетах золотых. На пальцах кольца, в иных камни резные, в других жемчуг. – Нина задумалась, потом продолжила: – Туника на ней шелковая синяя, поверх нее как стола, красного шелка, да оплечье все переливается золотом.

Гликерия слушала, замерев, не отводя глаз от рассказчицы.

– Собою императрица хороша, кожа белая, гладкая еще, но морщинки у рта да между бровями. Вот ведь лучше доли не бывает – великая императрица, а счастия нет… – задумчиво сказала Нина.

Увидела удивленно округлившиеся глаза Гликерии, поняла, что сболтнула лишнего. И торопливо продолжила:

– Забот-то у нее поболе, чем у нас. Мы-то только о себе печемся да о семье. А она для всех ромеев как мать. Трудно это тоже.

– Ой уж трудно. Дай-ка я так потружусь, в шелках похожу-сь. Чем у печки-то стоять да муку принимать! Ты ж сама, вон, без мужа как осталась, так чуть на улице не оказалась.

– Утихомирься, Гликерия. Ты что это вдруг рифмами заговорила?

Раскрасневшаяся Гликерия хихикнула.

– И правда, чего это я? А рифмами… Душа у меня поет, Нина. Только с тобой и могу поделиться. Я себя сейчас богаче императрицы чувствую. Потому как в сердце у меня – прямо как золото с жемчугами перекатываются да сладко позвякивают. Тут не то, что рифмами говорить – петь хочется.

– Влюбилась ты что ли?

Гликерия порозовела, кивнула и расцвела в улыбке. Нина, глядя на нее, тоже улыбнулась:

– Человек-то хоть хороший? Что Феодор говорит? Достойный жених? – аптекарша спрашивала, а сама уже с беспокойством поглядывала за окно. Солнце быстро садилось, тени становились длинными, воздух наливался прохладой и соленым запахом моря. Придет ли Василий?

– Ой, Нина, ну что ты такие вопросы задаешь. Человек хороший, али, думаешь, я плохого полюбила бы? Умный да образованный. Знает много, читает и на греческом, и на латыни, и на франкском даже. Вот скажи, что такой умный да молодой во мне нашел?

– Да ты же тоже молодая. И красавица ты. Вспомни, скольким Феодор отказал, когда к тебе сватались.

– Ой, вот я и боюсь, вдруг опять откажет. Те-то и мне не по душе были, а этот в самое сердце забрался. Ни насмотреться на него не могу, ни наговориться с ним. А что занятие его не больно-то почетное, так что же? Оно ж людям на пользу. Да ты, я смотрю, меня не слушаешь! – рассердилась вдруг Гликерия.

– Прости меня, – повинилась Нина. – Я уж очень устала сегодня.

– Ты отдыхай, а завтра заходи с утра к нам. Может, и он придет, так ты на него посмотришь, поговоришь. Я при батюшке-то помалкиваю пока. Но твое слово мне тоже важно. Зайдешь?