Архив электронных книг – страница 22217

Над миром нависла смертельная угроза. Норт Безликий, могущественный маг, равного которому не рождалось прежде, плавит Кристалл Вселенной, и когда отшлифует последнюю грань, мир рухнет в хаос. Королевство Демиры стоит у самых границы Ледяных Скал Безвременья и примет первый удар на себя. Арий Конрад Бессмертный готов дать в помощь свою армию, магию, но сердце руанской королевы застыло, и теперь ей не нужен ни меч Последнего из Сов, ни его любовь.

Мирель приходит в себя в чужой комнате, где мужчина у окна уже распорядился принести белое покрывало. Она узнаёт голос магистра Эверта, который лечил её при прежних беременностях, и понимает: они решили, что она умирает. Но тело помнит другое — ночные дежурства, ладонь роженицы в руке, первый крик. Она не знает этих людей, однако знает, как остановить кровь. Служанка Альма, единственная кто не отвёл глаз, помогает ей справиться. Через несколько часов Мирель держит на руках мёртвого сына, которого она называла Элианом, и смотрит на мужа, приехавшего с чужой кровью на манжете и алой лентой под плащом — знаком защиты беременной женщины. Аларик уже всё решил: через три недели инспектор решит её судьбу, а пока она уедет в Серый Предел, на край империи, подальше от столицы и от правды. В пути выясняется, что хорошей дороги нет. Нападавшие знают маршрут, деньги исчезли, а в найденном приказе стоит печать её мужа. Мирель добирается до Серого Предела сама, через разбитую карету и горячку, и находит город без люлек и без имён на детских могилах. Здесь она рожает чужого ребёнка на двери, открывает записи, где младенцев объявляют мёртвыми до появления на свет, и понимает, что пепельное серебро в воде и одежде — не беда местности, а система. Её родильный дом на краю империи становится первым местом, где женщины не умирают молча. Аларик приезжает с имперским приказом и собственными тайнами. Мирель уже не ждёт объяснений — она считает вдохи чужих детей и следит, как серебряная пыль тянется к магическому клинку её мужа. Кассандра, тётя генерала, появляется с готовым реестром и требованием отдать младенца под очищение. Мирель стоит между корзиной и солдатами, а Аларик, наконец произнёсший признание вслух, оказывается рядом не потому, что выбрал её, а потому, что метка на груди его сына начинает убивать его при полной защите рода. Она не знает, что хуже — когда муж молчит, или когда он говорит правду, от которой умирает ребёнок.

Анастасия Горынская потеряла покой в собственном агентстве. Сейф в приёмной заперт на яйце с чужой смертью внутри, свекровь назначила визит, но не подтверждает время, а муж в ответ на всё это печёт расстегаи и ставит замки, которые не защищают ни от чего. Она привыкла разбирать чужие браки, но в этой части своей жизни — между ожиданием, страхом и неумением говорить о главном — она сама оказалась стороной, которой некого защищать. Анастасия умеет выигрывать дела, где формулировки решают всё. Она доказала, что джинн исполнил желания жены, не спросив, что ей нужно. Она отстояла право оборотнёнка быть услышанным, а не разделённым между родителями. Но её собственный брак строится на договорённостях, которые она боится проверить: можно ли любить того, в ком живут трое, можно ли хотеть ребёнка, не зная, передастся ли ему это, можно ли просить мужа о чём-то, чего сама не может назвать вслух. Она прячется за работу, за бланки, за «мне нужно проверить дело» — и знает, что он это видит. Горан тоже видел детскую лошадку в витрине, когда они вместе проходили мимо, и тоже молчал. Оба накопили столько невысказанного, что тишина между ними выросла в стену. Анастасия рискует не случайным скандалом или разочарованием, а медленным остыванием, при котором люди живут в одной квартире, но перестают быть пристанью друг для друга. Она уже научилась говорить «я боюсь» — теперь предстоит узнать, хватит ли этого, чтобы не превратиться в тех клиентов, чьи браки она разбирает.

Алиса Воронцова умирала в ледяной реке, когда руль её машины внезапно заклинило. Её последняя мысль была о том, как идеально всё подстроено. Утопленники не восстают из воды, не задают вопросов и не лезут в чужие расследования. Но Алиса открыла глаза в чужом теле, в чужом мире, в комнате с балдахином из белой марли. Над ней склонилась женщина в платье восемнадцатого века, которая обвиняла её в своём похищении и попытке убийства. Тело не слушалось, язык не шевелился, а в соседней комнате уже ждал эльф-следователь с ядовито-изумрудными глазами. Алиса привыкла к уликам, протоколам и отчётам. Она привыкла быть невидимой, пока не откроет рот. Здесь ей пришлось научиться молчать, притворяться, лезть по стенам в ночи и прятать улики под подоконником. Она не знала обычаев этого мира, не знала, кто из её новой семьи враг, а кто союзник. Единственное, что она знала точно: настоящую Офелию утопили по заказу, и заказчики не терпят неудач. Алиса играла роль жертвы, но роль эта требовала от неё становиться преступницей — заметать чужие убийства, воровать чужие тайны, покупать молчание у тех, кто знал слишком много. Элион не верил её амнезии ни на минуту. Он приходил с рассказами о трупах на кладбище, он ловил её ночью в колючих кустах, он предлагал сделки, от которых невозможно было отказаться, не признавшись во лжи. Алиса сжимала в кулаке серебряную пуговицу с гравировкой птицы и молнии и понимала, что в этом мире её профессиональные навыки — единственный шанс дожить до рассвета. Она не могла вернуться в свой мир, не могла стать собой, не могла доверять тому, кто выслеживал её шаг за шагом. Оставалось только идти вглубь чужого заговора, пока он не поглотил её окончательно.

Люсия решает остаться на балу. Она отказывается уйти под давлением старшей сестры Агнес, выравнивает спину и заявляет, что проигрывать достойно — тоже умение. В зале замолкает музыка, и на пороге появляется незнакомка неземной красоты с медными волосами. Это баронесса Ноэль, которую все помнят долговязой и невзрачной, а теперь она сияет, словно второе солнце. Люсия узнаёт задумку Вержаны — превратить отвергнутых девушек в ослепительных красавиц и переманить их в свою свиту. Но Вержана заперта в башне, и как это возможно — непонятно. Люсия — четвёртая принцесса, дочь изменницы, привыкшая жить в тени. Она молчала годами, пока старшие сестры устраивали травлю, а теперь пытается собрать свиту и доказать, что способна на большее, чем терпеть. За спиной у неё — смятый клочок бумаги, последняя надежда, и младшая сестра Вержана, которая из башни каким-то образом управляет чудесами. Люсия не умеет волшбой, но учится на ходу, зажимая слёзы и выдавая снисходительную улыбку вместо крика. Её ждёт встреча с истрийской делегацией, где каждый взгляд — подсчёт, каждый жест — оценка. Старшие сестры готовы растоптать репутацию Вержаны, чтобы сохранить свои позиции, а отец-король колеблется между долгом и отцовским сердцем. Люсия рискует остаться одна на один со змеиным двором, где прошлое матери — пятно, от которого ничем не отмыться.

Мирелла потеряла мужа, прежде чем успела понять, что он уже не её. Семь дней Северин знал о расторжении их брака, а она узнала об этом в зале Совета, стоя рядом с его новой избранницей. Три года бесплодных обследований, белых флаконов с серебряными крышками и надежд на то, что он защищает её от плохих новостей, обернулись холодной формулировкой: брак магически несостоятельный. Она оставила кольцо на столе, отказалась от его денег и ушла под дождь в плаще подруги, потому что собственного она даже не взяла. В ту ночь у неё не было дома, дохода и практики — только ключ от аптеки мёртвой тёти, которую она перестала навещать, потому что новая жизнь казалась достойной заменой ей. Мирелла была ведьмой-аптекарем с высшим отличием Гильдии, но восемь лет брака превратили её в жену, которая соглашалась, когда ей говорили, что ей следует делать. Она привыкла доверять Северину, потому что он принимал решения быстро и уверенно — качества, которые когда-то казались надёжностью. Теперь она видела в них то, чего раньше не замечала: он защищал только то, что сам выбрал. Её магия ослабла после лет лечения, руки дрожали от простого подъёма чайника, а дар разделения, позволявший видеть состав веществ вплоть до крови, отзывался с трудом и болью. Вернуться к работе значило признать, что годы покоя обошлись дороже, чем она думала. В запертой лаборатории тёти остались записи, которых кто-то опасался: защиту отключили вручную до пожара, дверь пытались взломать после смерти Беатрисы, а в шкафу Мирелла нашла предупреждение на белых флаконах с печатью коллегии — тех самых, что она принимала годами. Рядом лежал пустой флакон с аккуратно разрезанной печатью и номером партии, совпадающим с номером дешёвого настоя, едва не убившего соседского мальчика. У неё было тридцать дней, чтобы восстановить аптеку, лицензию и защитный контур, при этом она не могла продавать лекарства и не знала, кому верить. Северин обсуждал новый брачный договор, Гильдия торопила с проверкой, а ночью в кабинете тёти появлялись чужие следы. Мирелла не могла отступить: единственное, что у неё осталось, это место, где её ошибки принадлежали только ей.